По месту службы [сборник 1970, худ. Л. Гритчин] - Борис Михайлович Зубавин

…А вслед за ними в палате появилась Петровна. Зуев подумал, что где-то уже встречал такие глаза, как у Петровны. Они были широко открыты и, казалось, постоянно видели то, чего не видят другие, и в них чудились ужас, удивление, гнев и гордость человека, все понявшего в себе самом. И он вспомнил, что видел такие глаза на плакате. Там была нарисована береза и горящая изба. А впереди, крупно, суровое лицо матери. У нее плотно сжатые губы — даже морщинки видны, так они плотно сжаты горем, — и глаза, широко открытые, что-то мучительно требующие от своих и чужих сыновей. Эти обжигающие, непокорные глаза долго помнились ему. Вдруг вставало перед ним это поразившее его простое лицо матери, а широко открытые глаза ее будто следили за его совестью.

Петровна стремительно приблизилась к Макарову, нагнулась над ним, вскрикнув:

— Ванюшенька, ро́дный мой! Что они сделали с нами, что сделали!

Макаров прижался к ее плечу лбом, обхватив ее шею рукой, и прошептал:

— Крестная, крестная!

Так они пробыли долго. Потом Петровна уселась на стул у кровати Макарова. Зуев поглядел на немца — тот продолжал спать. А Петровна кивнула головой на цветы и спросила, сразу сменив разговор, умно прикрыв удивлением свое любопытство:

— Антоновы девки принесли? — И, не сдержавшись, зашептала певучей скороговоркой сплетницы: — А меду не принесли. У них Антон каждый день мед из лесу носит. Я знаю. Поскупился. А партизаном был.

Проснулся немец и заворочался на койке. Койка скрипнула. Петровна быстро оглянулась.

— Ой! — сказала она и тихо поднялась со стула. Не спуская с немца глаз, сделала несколько мягких, крадущихся шагов в его сторону и долго потом глядела на лицо его своими святыми глазами.

Немец ежился под этим взглядом, как кролик, когда на него замахиваются.

— А, батюшки! Смотрите-ка, узнал! — вскрикнула Петровна, с ужасом пятясь и показывая пальцем на немца.

А тот стал трусливо натягивать на голову одеяло.

— Нет, я этого не допущу, чтобы его лечили, — растерянно и гневно сказала Петровна, поправляя под платком волосы. — Зачем же такое? Я пойду к начальнику.

В тот момент, когда Петровна ушла, в окне показалось лицо Антона. Его не пустили в палату, потому что было уже поздно, и сказали, чтобы приходил завтра. Но он схитрил и подошел к окну поговорить с земляком. После многочисленных поклонов и приветов, которые он якобы принес от всего колхоза, Антон сознался Макарову:

— Я бы нынче в палату к тебе поспел, да Петровна обогнала.

Он едва доставал до высокого окна, и из палаты было видно лишь его голову, и получалось, что Антон водит бородой по подоконнику, словно метет.

— Небось рассказывала, как я мед из лесу бочками ношу? — говорил Антон, стараясь заглянуть в палату. — Ядовитая баба! Я ее как-нибудь на весь район осрамлю. Ей-богу. Ну живем мы теперь, как тебе сказать, — в буйках [3] приходится жить. Нету теперь нашей деревни. Вот товарищ видел — немцы все чисто разломали. Но колхоз наш, Ваня… — Антон хитро подмигнул и погрозил пальцем. — Деревню, значит, разломали, а колхоз опять живет. Стало быть, я думаю: чего теперь мужику раньше строить? И выходит, что не избу, а колхоз. Занятная штука получается, ей-богу. Шел бы ты опять к нам в председатели, как выздоровеешь. Или нельзя?

Меж тем Зуев подошел к немцу, сдернул с него одеяло и сказал:

— Сволочь ты! Что смотришь! Не бойся, я не трону. Но ты запомни, гад, я буду у вас в Германии. Понимаешь? Вот рука заживет — и буду. Мне бы дом тогда твой найти.

Немец глядел на него, ошалело и испуганно мигая. А по палате пробежал ветерок. Зуев сразу догадался, что кто-то вошел, хотя стоял спиной к двери. Пробежавший ветерок, будто парус, надул занавеску, бросил ее и торопливо и мягко ощупал все лицо Зуева.

— Вот этот, — сказала Петровна. — И его мать, — кивнула она в сторону Макарова.

Сзади Петровны стояли доктор и сестра.

— Что? — Макаров резко приподнялся на руках.

— Ладно, — через силу сказал Зуев, — лежи.

— Ах ты, боже ты мой! — сказал Антон, стараясь заглянуть в палату.

А немец, жалобно покривившись, прошептал:

— Mein Gott! Das ist ein Fehler! [4]

Но ему не ответили. И он ткнулся лицом в подушку и судорожно смял ее углы длинными, костлявыми пальцами, будто хотел спрятаться от этих людей, спокойно и молча смотревших на него.

В палате долго было очень тихо.

Петровна вдруг сказала:

— Может, это и не он… — и беспомощно оглянулась, проведя ладонью по лицу, будто хотела что-то смахнуть с него.

— Ах ты, боже мой, — сказал Антон, — это же не тот немец. Мы тех немцев — год уж прошел — всех по списку… того… убрали. Ты запамятовала… Знаешь, Иван Захарович, — ласково обратился он к Макарову, — завтра ведь воскресенье.

Макаров вопросительно посмотрел на него.

— К тебе завтра весь колхоз собирается, хотят навестить, стало быть. Думается, я опять не попаду в палату посидеть с тобой.

— А почему он так перетрусил? — мрачно сказал Зуев. — Невинные так не трусят. Знаю я.

— Все они виноваты, — сказала сестра.

— Только это не тот, — сказал Антон. — На тех у нас список был. Мы с ними расквитались.

Петровна, слушая их, с ужасом смотрела на немца.

— Господи, господи! — воскликнула она, взявшись руками за голову. — Ведь и верно — не тот. Как же это я на невинного человека да напраслину!..

Несмолкающая батарея

1

Сзади окопов была лощина, и, чтобы стрелять прямой наводкой, решили выдвинуть батарею вперед, за боевые порядки пехоты. Как только стемнело, старший лейтенант Никитин взял с собой несколько солдат и пошел с ними готовить огневую позицию. Пушки до рассвета оставались в лощине. Там же были вырыты ниши для снарядов.

Утром под прикрытием артиллерийского огня крупные силы танков и пехоты фашистов двинулись в атаку. Но им навстречу низко, почти над самыми окопами, пронеслись, ревя, серебристые «илы», загрохотали издалека орудия большого калибра, где-то совсем рядом открыли огонь минометы. Поле боя покрылось дымом разрывов, пылью вздыбленной снарядами земли. Напряженно ревели моторы, слышался лязг металла. Началось большое сражение.

Батарея Никитина вступила в бой. Восемь фашистских танков развернулись на нее. Сзади танков, спотыкаясь, бежала пехота. Никитин стоял в окопчике, стиснув зубы. Стволы всех четырех пушек, выбрав себе по танку, неотступно следовали за ними.

— Зарядить!

Метнулись заряжающие.

Никитин, уже несколько раз обсыпанный землей от разрывавшихся поблизости